elmer13

Sun, 30 Nov 2008 10:51:57 GMT

ПРИВЕТ))
это тебе, только тебе.

ЛЮБЛЮ

Дом Одиноких

Wed, 07 Nov 2007 10:44:43 GMT

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

ЭМ. Вы изменяетесь!
СУДЬЯ. Я изменяюсь.
ЭМ. Шестипалость, прозрачность. Это напоминает…
СУДЬЯ. Вот именно.
ЭМ. Я не хотел бы вдаваться в подробности. Ритуальная магия, дзадзен… Не вижу смысла перечислять. Я также…
СУДЬЯ. Изготовили таблицы Еноха – кропотливейший труд, учитывая, сколько знаков и с какой аккуратностью было нанесено на каждую. Приобрели меч из персикового дерева для работы с духами (специальный заказ). Надлежащим образом его освятили. В рутинных церемониях использовали кинжал с жёлтой рукояткой (цвет воздуха), пентакль, чашу и жезл. Ещё один жезл…
ЭМ. Рутинных церемоний в магии не бывает, ибо неприятностями чревата любая.
СУДЬЯ. Гадали на картах Таро, не брезговали и геомантией, составляли гороскопы.
ЭМ. Смешные деньги. 250 шекелей за гадание, столько же за гороскоп.
СУДЬЯ. Организовали секту.
ЭМ. Что вы называете сектой? Я читал лекции по магии; число слушателей колебалось – 10-11, иногда 15 человек.
СУДЬЯ. Вы нуждались в помощнике, а эти люди ни на что не годились.
ЭМ. Почему? Я нуждался в сновидящем, и Виктор мог бы им стать.
СУДЬЯ. Не попади он в тюрьму.
ЭМ. Из бандитов получаются хорошие маги, вам ли не знать? Вот интеллигенты действительно безнадёжны. С их-то склонностью к рефлексии.
СУДЬЯ. Пресловутые лекции, как вы понимаете, были ширмой. В тот период мои занятия сновидением ещё не вышли из-под контроля, и я искал человека с аналогичным опытом. К сожалению, попадались мне одни шарлатаны; я всё больше отчаивался в поиске, а потом и вовсе махнул на это дело рукой.
ЭМ. Да, шарлатанов хватало: доморощенные иерофанты из Жмеринки, ересиархи из Бельц, реинкарнации Парацельса и Нострадамуса, свидетели Иеговы. А сколько макулатуры! Взять хотя бы этого кретина Коэльо…
СУДЬЯ. А что Коэльо? Он же романы пишет.
ЭМ. Лучше бы не писал!
СУДЬЯ. Помните, вы пришли по объявлению в газете ВЕСТИ?
ЭМ. Ещё бы не помнить. Одинокая Роза Мира Даниила Андреева на расшатанной этажерке, сухофрукты на белом блюде (очевидно, для непринуждённости обстановки), взволнованное перешёптывание учеников, чей жирный, богато татуированный гуру нёс такую отсебятину, что мне хотелось расхохотаться ему в лицо. Под занавес великий наставник вытащил из кармана засаленную колоду Таро, отделил 22 Главных Аркана от остальных карт и, перетасовав, разложил их веером на грязном красно-буром ковре (на котором мы, кстати, все и сидели). Картинками вниз. Ученик брал карту и гуру импровизировал: «В прошлый раз ты открыл Вселенную, а теперь вот Императрицу. Растёшь!» Открывали по очереди. Я был пятым и точно знал, что вытяну Дьявола или Луну.
– Ну, это… – промямлил гуру, когда я показал ему свою карту.
– Луна. Это Луна, – я поднялся с ковра и не прощаясь двинулся к выходу.
СУДЬЯ. Да, забавно. Должен признаться, что мои собственные опыты ничего, кроме разочарования, не приносили. Временами я как бы парил над собой, видел ауры, но кто сказал, что это приятно? И потом, меня постоянно мучили боли, фантомные боли, ибо разве я не фантом?
ЭМ. Ну, вы же читали Элифаса Леви? Так всё замечательно продумано, безупречно исполнено, а в результате – то ли Аполлоний Тианский, то ли у некроманта галлюцинации начались; сам Леви толком не разобрался, что там произошло.
СУДЬЯ. Луна, это Луна. Я вышел на улицу и едва не столкнулся с торгующим религиозными брошюрами человечком. Дяденька остро пах потом, на правой руке у него было шесть пальцев. Пальцы. Рука. Что-то очень важное связано с руками. Ну же!
ЭМ. И тут я понял, что сплю. То есть я-то как раз бодрствовал; это моё физическое тело покоилось на диване в гостиной, я же смотрел на оборванного человечка, на свои руки… Невероятно! Я набрал в лёгкие воздуха и побежал. Невыразимый восторг гнал меня по полупустым улицам, пока повернувшееся на другой бок тело спящего не втянуло несущийся дубль в себя.
СУДЬЯ. Через полтора года вас гнал уже ужас, а не восторг.
ЭМ. Я перестал владеть ситуацией. Представьте, что вы просыпаетесь среди ночи и направляетесь в туалет; щёлкаете выключателем, но тщетно. Может, перегорела лампочка? Нет, вы в сновидении. Осознание себя спящим всегда внезапно, но сомнений не вызывает. Вы расхаживаете по собственной, чёрт возьми, квартире, только с вашей квартирой что-то не так. Трудно сказать, что именно. При этом вы ещё и похрапываете у себя за спиной.
Реальности переплетались и, возвращаясь однажды с работы, я обратил внимание на стоящего в дверях кафе человечка. На правой руке у него было шесть пальцев.
СУДЬЯ. Теперь меня учили летать, но что значит «учили» и, главное, кто? Я зависал в воздухе, в 15-20 сантиметрах от пола, отчаянно борясь с гравитацией.
ЭМ. Просыпался под утро в полном изнеможении, с резями в желудке и подступающей к горлу тошнотой. Казалось, из меня выкачали всё содержимое.
СУДЬЯ. Иное завораживает, но в Нём ощущается столь леденящая бесчеловечность или, если хотите, внечеловечность, такое убийственное равенство между Homo sapiens и тараканом, что я просто не мог этого вынести.
ЭМ. В общем, я потерял управление и в сны мои хлынули мертвецы. Мертвецы и уроды.
СУДЬЯ. Так или иначе, но генеральное сражение всей своей жизни я проиграл.
ЭМ. Бросил щит и сломя голову ринулся прочь.
СУДЬЯ. И осталась лишь горечь. Неизбывная безмерная горечь.
ЭМ. Раздавленный таракан.
СУДЬЯ. Раздавленный таракан.
ЭМ. Как если бы я говорил сам с собой.
СУДЬЯ. Нет, это я сам с собой разговариваю.
ЭМ. Вы изменяетесь!
СУДЬЯ. Я изменяюсь.

2

Один старый китаец решил повидать друга. Решил повидать друга, а попал на вечер памяти Дениса Новикова в книжном магазине Дон Кихот, что на Алленби. Там китайцу обрадовались, обозвали его замечательным поэтом (вечно меня с кем-то путают) и усадили в «президиум» – аккурат между плодотворно работающим в жанре цы Чэнем и утончённым молодым человеком – талантливым стихотворцем Ли. Народу собралось много – человек десять. Был среди них и Шестипалый из Сэчуани, прославившийся своими изысканными комментариями к произведениям Ду Фу и Су Ши. Читали, как это ни странно, на русском: Чэнь – гнусавым голосом, с шаманскими подвываниями, Ли – торопливо и неразборчиво, Эм – то монотонно бубня, то как бы теряя голову, волнуясь, вспыхивая. Закрывая вечер, распили две бутылки вина, предусмотрительно принесённых многоопытным в подобных делах Чэнем. Садилось солнце, и цветы сливы в золотой вазе трепетали на тусклом колыбельном ветру.
КИТАЙСКАЯ ЧАСТЬ ИСТОРИИ НА ЭТОМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, ибо неспешно, как и подобает благородному мужу, спустившись на первый этаж, я обнаружил сидящего за столом Зубова. Зубов – гигант-меланхолик с жёлтыми волосами до плеч – держал в руке не ветку цветущей сливы, а высокий стакан с чем-то коричневым.
– Вот ты где, – сказал Зубов, выдвинул ящик стола, извлёк оттуда ещё один стакан и наполнил его до краёв. – Попробуй. Собственного приготовления, между прочим.
И я попробовал.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
И заснеженным полем и разбойничьим лесом переваливая через горы где бродят духи проходя по земле Мутноглазых и по земле Красноносых (стеклянные бусы за финскую водку ржавый нож за банку сардин) спотыкаясь о трупы замёрзших птиц взбегая по огненной лестнице на чердачные зубовские небеса, пока не напились уже до беспамятства.
Тест, говорил Зубов, тост… я тут… нет, но не настолько же, чтобы вот так! – На этой загадочной фразе он вырубился.
Я сходил в туалет, поблевал. Одиннадцать. Можно ещё успеть на автобус – вернуться за оставленной на работе машиной.
До автобусной остановки было пять минут ходу, но я потерялся. Шёл и шёл мимо открытых кафе, безликих домов, рассекая праздные толпы. Судя по вывескам, я просто кружил по улице Алленби, но стоит ли полагаться на вывески? Одно из двух: или я разучился читать или это некий смутный аналог Алленби в параллельном мире. Интересно, почему все наши встречи с Зубовым заканчиваются чем-то подобным? Что за пьяная Муза сводит нас снова и снова? Наконец я сдался и взял такси. Забрал с работы машину и, быстро (подозрительно быстро) доехав до дома, рухнул в постель. Снился мне Макаревич: мы сидели за столом, обречённо качали головами и сетовали, что неуклонно стареем.

3

В Питер я прилетел в первых числах марта. Шёл снег – я уже и забыл, что такое бывает. Остановился у старого друга отца – хмурого, погружённого в себя человека с неизменной трубкой в зубах. Сутками лежал на диване, уставившись в ящик; когда надоедало, читал подаренную хозяином «Историю русской литературы» Святополка-Мирского – книга меня убаюкивала. Если и выходил, то исключительно в ближайший магазин за продуктами. Даже мастурбировать не хотелось. Вообще-то у меня были наполеоновские планы, но человек полагает, а располагает, увы, Пустота.
СУДЬЯ. Так до обратного рейса и пролежали?
ЭМ. Где это мы?
СУДЬЯ. Нигде. Нас нет и никогда не было.
ЭМ. Вот оно что… Кого же тогда задержали менты?
СУДЬЯ. Вас, конечно, кого же ещё? В один из дней вам всё же удалось подняться с дивана, помните? Вы доехали до Московского проспекта, но спуститься в метро не успели.
ЭМ. Милицанеры. Попеняли на отсутствие справки о регистрации и отвели в участок. Пришлось проставляться.
СУДЬЯ. Прямо в участке и выпили. Милицанеры оказались весельчаками.
ЭМ. Позднее – это случилось уже на площади Восстания – ко мне привязалось отвратительное клыкастое существо с жирной кожей. Существо предлагало особого рода услуги, каковые оценивало в 700 рублей. НАСТОЯЩИЙ ЭКСТРИМ. Я представил, как шлюха вталкивает клиента в спальню и вонзает клыки ему в шею. Отмахнувшись от этой потусторонней твари, пошёл по Невскому.
СУДЬЯ. Я прощался с городом, прощался с самим собой. Ничего не случится, мы не увидим Годо – может, оно и к лучшему.
ЭМ. Перекусил в кафе Строгановский двор (Невский пр., 17). Постоял у ФИНЭКа, где я когда-то учился, и чёрные, с золотыми крыльями кошки тёрлись мордами о мои заледеневшие ноги. Мокрый ветер дул мне в лицо, летел снег. Мимо шла женщина, и глаза её были из кварца. КАКОЕ НЕВЫНОСИМОЕ ОДИНОЧЕСТВО! Я преградил женщине путь, умоляюще протянул к ней руки. Пожалуйста, сказал я, пожалуйста…

4

эпизод в доработке

5

– Ты останешься у Серафимы, Арман. Здесь тебе будет хорошо.
Серафима – бодрая старушка на пенсии, хозяйка двух потешных такс. Армана она обожает, так что за собаку можно не волноваться. В скором будущем Серафима узнает, куда я на самом деле уехал, но что это меняет? Армана она не предаст.
Итак, самое главное уже позади. Остаётся лишь купить сигареты.
Возвращаюсь домой. Плеск воды в ванной. На столе – бритва. По телеэкрану носятся какие-то оголтелые мусульмане с горящими тряпками в руках; занимаются любимым делом – жгут американские флаги. Наливаю себе кофе, закуриваю. Тракай. Женщина в голубом всё ближе. Входишь в воду и тысячи зелёных и бурых щупалец устремляются тебе навстречу. Чух-чух-чух – детская железная дорога, вагоны расписаны забавными такими зверюшками, маленькие твёрдые волшебные билеты, а у толстой тётеньки на платформе можно купить здоровущего красного петушка на палочке. Всё ближе женщина в голубом. Я вскакиваю, опрокинув стул, обнимаю её за талию; мы поднимаемся в воздух, пробиваем головами крышу, летим – шагаловские фигурки в размытом небе, два золотых огонька. Карфагеняне, ливийцы, иберы стоят под стенами Рима; они не уйдут в Капую, этой же ночью Вечный Город будет взят и разграблен. Гектор сшибает Ахилла с ног ударом щита и отсекает упавшему голову. Зубы лисёнка. Пожелтевшие снимки на чёрных ветвях тополей. Дождь из нафталинных шариков.

Я складываю покрытые пеплом крылья, бреду по опустевшему Дому, щёлкаю выключателем, но тщетно. Может, перегорела лампочка?

Дом Одиноких-2

Fri, 12 Oct 2007 12:43:37 GMT

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

СУДЬЯ. Рядовой Грачёв задумался по дороге в чипок. Найдите ошибки.
ЭМ. Это Бардо?
СУДЬЯ. Отвечайте, пожалуйста, на вопрос.
ЭМ. Хорошо. Две ошибки. Во-первых, способность задумываться рядовым Грачёвым утрачена. Во-вторых, боевые товарищи отнимают у Грачёва все деньги, что же ему делать в чипке? В качестве посыльного его не использовали. Отправляли молодых, а в интересующий вас период Грачёв был уже старослужащим.
СУДЬЯ. Но били его наравне с молодыми?
ЭМ. Да.
СУДЬЯ. Почему?
ЭМ. Флюиды.
СУДЬЯ. Какие ещё флюиды?
ЭМ. Запах жертвы. Поначалу Грачёв казался бойким парнишкой, но раскусили его очень быстро. К концу первого месяца службы это был уже полный тормоз.
СУДЬЯ. Тормоз?
ЭМ. Ходит на полусогнутых, голова вдавлена в плечи, на щеках засохшая пена для бритья. Крикнешь ему: "Витёк!" – замирает. Иногда и просто так замирал, сам по себе.
СУДЬЯ. Вы тоже его били?
ЭМ. В пятом классе я сидел за одной партой с Мельниковой Ирой. Тощая, совершенно бесцветная девочка, вся в веснушках, но она так на меня смотрела! Летом Мельникова утонула. Тогда Шарова...
СУДЬЯ. Не улавливаю связи.
ЭМ. Вот и я не улавливаю. А жаль.
СУДЬЯ. Вы уклоняетесь от ответа.
ЭМ. Извините. Всерьёз я его не бил. Тычок, подзатыльник... Однажды он не явился к отбою, а я был дежурным по роте, и наш прапор здорово на меня наорал. Все знали, что Грачёв в кочегарке. Я вышел на улицу. Было холодно, снежно. Я замёрз, пока шёл. Молодые наполняли тачки углём, Грачёв же сидел в своей захламленной комнатушке, кемарил. Я рывком поставил его на ноги, долго тряс, отвесил пару пощёчин... Всерьёз я его не бил.
СУДЬЯ. Сослуживцы...
ЭМ. Да. Будили его среди ночи, вкладывали в руки швабру: вот тебе гитара, играй! Мазали гуталином лицо. Прибивали гвоздями ушанку к тумбочке. Айзеры вообще лютовали. Ссали ему в сапоги. Был такой Гасанов...
СУДЬЯ. А ведь Грачёв называл вас своим земляком. Гордился вами.
ЭМ. Он вырос в Луге, часто бывал в Питере. Помочь я Грачёву не мог, и вы это прекрасно знаете.
СУДЬЯ. Вы встретились с ним после армии...
ЭМ. И эта встреча меня поразила. Он ничего не помнил. По-прежнему волочил при ходьбе ноги, сутулился, и всё-таки умудрялся казаться счастливым.
СУДЬЯ. После всего, что с ним сделали.
ЭМ. Да.

2

Эх, яблочко! – это Арман (гармошка в передних лапах, надвинутый на глаза кепарь, в зубах беломорина) пошёл вприсядку. Я лежу на диване, покачивающемся на волнах Пустоты. Легионы божьих коровок ползут по моим рукам, скапливаются на лице (вот оно уже пожелтело от их выделений), не желают лететь на небко. Входит мёртвая бабушка (вбегает мёртвый господин), на ней зелёная кофта и дикарское ожерелье из ракушек. "Здравствуйте", – говорит Арман. Теперь он парит над полом, на башке ермолка – может быть, это левит, а не пёс. Эм на высоком крутящемся стуле то в исступлении бьёт по клавишам, то пронзает пальцами застоявшийся воздух. Бабушка хохочет, обнажая клыки. Вид у неё вульгарный, в руке торшер. "До свидания", – говорит Арман.

3

Я пообещал себе не уступать без борьбы и я боролся: бегал по утрам, отжимался, стал меньше курить, исправно ходил на работу. Думаете, это легко? Хотелось бы мне знать, к кому я с таким упорством обращаюсь. Кто эти вы, если меня никто не читает?
Я боролся, но Пустота была внутри и снаружи, чёртова Пустота, чёртова чёртова Пустота, а в ноябре от меня ушла Таня.
Таня... Питер Кэри описывает её в своей КРАЖЕ:
Она была такая красивая и такая стройненькая, мальчишеская, как говорят, фигура, маленькая грудь, шёлковое платье можно в карман засунуть вместе с носовым платком.
Ох. Только платье не шёлковое, а бархатное (в день нашего знакомства на ней было бархатное платье), а ещё зелёные кошачьи глаза (чистый героин, вы просто подсаживались на эти глаза), толстые губы, выпячивая которые, она придавала своему лицу столь презрительное выражение, что незадачливых поклонников как ветром сдувало. Блядь! – это я от избытка чувств. Порывистая, двери она открывала ногой. Помню, выходя как-то из телефонной будки, Таня буквально смела дверью мирно поджидающего своей очереди качка в коже. "Извини, дорогой", – только это она и сказала.
Нам было весело вместе. Страшно весело, поэтому мы постоянно прощались, каждый раз навсегда – страшно; поэтому же неизменно возвращались, шлялись по улицам, пририсовывали рога её лейтенантику, пришпиливали фотку к стене и занимались под ней любовью, прямо на матах, в подвальчике, где я обучал старшеклассников борьбе самбо – весело.
Открытая, восприимчивая – я мог часами говорить с ней о Рембо и Бодлере (вдали от лазоревок, стад, крестьянок), о Матиссе и Хуане Миро, даже об апофатическом божестве Шанкары и Книге Закона Кроули.
14 лет жизни! Я заледенел на двенадцатом. Теперь в моих текстах падал и падал снег, все замерзали, проваливались в сугробы, смирялись, слепли. Танины плечи опустились, она всё неистовей тёрла и без того сверкающий пол, всё ожесточённей гремела кастрюлями – такая ещё красивая, такая усталая. Мы оба барахтались в Пустоте и что я мог с этим сделать – я, аутист, виршеплёт, преследователь, одержимый тенями?

4

Нет, я не почувствовал боли. Всё отболело ещё в самом начале эпохи великого оледенения, когда высокие заоконные пальмы что ни день покрывались снегом, а посиневшие от холода черти разбивали утрами зеркала у нас во дворе. (Впору было садиться на пол и составлять из кристалликов слово вечность.) И потом, я любил ту Таню (праздничную, безбашенную), а не маленькое свирепое существо в гидрогелевой маске. Танины плечи опустились – о, да! – но тем чаще она повышала голос.
До свиданья, друг мой, до свиданья – Таня нырнула в такси, и я отошёл от окна. Рассеянно потрепал Армана, провалялся пару часов с The Fighting Cheyennes Гринелла, задремал. Ближе к вечеру решил отправиться в Тель-Авив – не знаю уж, что я там потерял. Тель-Авив, город моих кошмаров, кошмарный город. Каменная рукопись графомана – смятая, брошенная. Яблоку негде упасть, не то что машину поставить. Прямая кишка Алленби, магазинчики, магазинчики, тронуться можно от всех этих магазинчиков, приземистых цепких зданий, пылищи. Набережная, правда, хороша. И старый Яффо, конечно. Эти славные зодиакальные улицы... Людей не то чтобы мало, но они как-то удачно расставлены, не мешают. В общем, Яффо меня успокаивает.
Прогуливаясь, я, понятное дело, добросовестно прикладывался к бутылке бренди, хотя это ещё не объясняет моего внезапного появления в районе центральной автобусной станции. Так или иначе, где-то около восьми вечера аз тупо покачивался между очередным, до отказа набитым ширпотребом, магазинчиком и сомнительной – на три обшарпанных столика – забегаловкой. Проходили китайские и румынские рабочие, тускло мерцала вывеска института здоровья (как здесь называют бордели), а невдалеке, над всем этим "великолепием", громоздилась серая туша ЦАТ. В нескольких шагах от меня, аккурат у выставленных перед магазинчиком вешалок с барахлом, замешкался молодой дос. Очевидно, парень боялся не только Бога: вылетевшая из забегаловки собачонка заставила его побледнеть. Животное понимающе улыбнулось и устремилось к досу. Тот подался назад, потерял равновесие и, опрокинув ближайшие вешалки, рухнул сам. Рассмеялась какая-то женщина блядского вида, вспорхнул голубь... Не в меру разбаловавшуюся собачонку накрыла хозяйская тень. Коренастый такой человечек, голый череп, массивная золотая цепь на груди, приступил к экзекуции. Бил ногами, всё более входя в раж. Собачка прижалась к стене, заскулила. Бей этот лысый мудак человека, я, скорее всего, не стал бы вмешиваться, но когда дело касается животных, в голове у меня словно петарды взрывают и в кровь выбрасывается такое количество адреналина, что я просто не в состоянии себя контролировать.
Первый удар пришёлся лысому в челюсть. Он же последний. Живодёр отскочил в сторону и закричал. Что-то здесь было не так. Я остановился, пытаясь сообразить, что именно. А потом зомби взяли меня в кольцо.

5

Один старый китаец решил повидать друга. Была метель, сугробы в человеческий рост, ветер такой, что даже Бессмертных сдувало с их каменных страшных, с их безнадёжных небес. И всё же старик не смутился; он хотел повидать друга, да и вообще не привык отступать. И заснеженным полем и разбойничьим лесом переваливая через горы где бродят духи пересекая страну Твёрдогрудых и страну Трёхголовых и царство Шепчущих на ухо проходя по земле Правящих Тьмой и по земле Безутробных под хлопанье крыльев хлопанье крыльев и клёкот это птицы ищут своего короля ищут и не находят падают замертво а мы стоим на улице Алленби у нас амнезия мы в кои-то веки счастливы – и что нам до китайского старца? – он ведь всё равно передумает дойдёт-таки до заветной двери и передумает хотел повидать друга а теперь не хочет поворачивает обратно становится всё прозрачней исчезает совсем

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

1

Живодёр закричал, но то был боевой клич, а не крик, закричал и зубы Кадма пробили асфальт, гнилые зубы – шлюхи да наркоманы. Руки вытянуты перед собой, головы наклонены, настоящие зомби. Видимо, владелец закусочной (он же хозяин забегаловки) как-то помогал этим бедолагам: наркотики там или что, бесплатная жрачка – кто знает. Панорама толпы, которую рвёт. Кажется, я попал в текст Федерико Гарсиа. Впереди шла жирная женщина – что ж, жирные женщины там тоже были, но впереди шла двухметровая жуткая баба на шпильках, не жирная, нет. Может, и не баба, а коксинель, поди разбери. Это хороший человек, хороший – хрипело чудовище, указывая на живодёра, и огромный гоголевский – вот-вот пустится наутёк – нос существа опасно заваливался набок; ты обидел хорошего человека. Они уже обступили меня со всех сторон, плевали в лицо, исполосовали когтями шею. Отбиваясь, я засветил в глаз похожему на поиздержавшегося мистера Хайда громиле, но сильный удар в солнечное сплетение лишил меня воздуха.
Не поможет, малыш. Извергайся. Ничто не поможет.

Выпитое выходило из меня толчками, потом я упал.

(Старый китаец, растянувшийся под гигантским баньяном; замёрзший, усталый.)

Сгруппировался, прикрыл голову руками и замер.

Я, молящий о верном коне,
чтоб содрать этот липкий лишайник.

2

Украденный мобильник, многочисленные синяки, ушибы, с правым голеностопом что-то не то (рентгеновские снимки ничего особенного не показали, но ходил я с трудом, кривился от боли при каждом шаге). Взял у врача освобождение от работы (не являться же в офис с хохломской росписью на морде, да и как я, спрашивается, буду вести машину, мне и на педаль газа-то не нажать, а за неделю – даст Бог – отлежусь). Отлёживаться было приятно. Опрокинешься на спину, в руке сигарета, скользишь взглядом по книжным полкам – вот они, старые боевые товарищи, эти не подведут. Книги, которые не с кем обсудить (тем ценнее книги), будь то индейские кодексы, Описание Эллады Павсания или томик стихов Тракля. О Фемистокле я знаю больше, чем о соседе по лестничной клетке, Брут мне ближе, Джон Ди бесконечно дороже.
Что касается последних событий, об этом я не думал вообще. Да, зомби изрядно меня потоптали, можно сказать, унизили, но нам – бодлеровским альбатросам – к унижениям не привыкать: молчание издателей, покровительственное брюзжание живых классиков, отсутствие читательского интереса. А эта опустошительная немота, а досаднейшие опечатки в сборниках, глухое недоброжелательство, зависть, ужимки Музы, на чьи прелести у вас уже не стоит? Я выжат, милая, абсолютно выжат; и потаскуха уходит к другому, даже рукой не махнёт на прощание. Что ж. Пусть я чужак, эмигрант, чёртово семя, не заседаю в "президиумах", не нажираюсь на московских тусовках, но я поэт, понимаете, поэт по сути, вино мусорщика ударяет мне в голову, я летаю. Братья по цеху, ау! Я верил вам, жалкие вы ублюдки.
Мысли мои ходили по кругу, по кругу ходил я сам, но Арман посматривал на меня с таким участием, что я успокаивался, открывал книгу, а то и просто предавался фантазиям.
Прорвёмся, Арман? – И пёс ободряюще улыбался: говно вопрос!

3

Арман многолик. Рыжие пятна на белой морде придают ему сходство с шутом и, подобно индейским клоунам-противоположникам (хейока), Арман всё делает наоборот. Хейока ездили на лошадях, сидя лицом к хвосту, ходили пятясь, а то и вверх ногами, а когда требовалось отступить, бросались в гущу врага и погибали, ведь они всё делали наоборот и изменять своему предназначению не хотели. Вероятно, Арман – настоящий хейока: садится, услышав команду «лежать», уносится прочь на крик «стой!», хорошо хоть лапу подаёт исправно. Шут, пони в яблоках, собачий король Франциск Добрый, он мог бы стать премьер-министром Израиля. А что? Вреда от Армана было бы меньше, чем от нынешнего главы правительства, а смотреть на собаку приятно. С дипломатическими рукопожатиями тоже проблем не возникнет (см. выше). Входите, господин Арман, не стесняйтесь – нет, это не египетская мумия, а нобелевский лауреат Шимон Перес, а вон тот толстый проворовавшийся дед – ваш предшественник Ариэль Шарон. Остановить процесс размежевания – да вы в своём… ох, отпустите, пожалуйста, руку, господин Арман, умоляю вас, остановим, конечно же, остановим. Да-да, и зоопарки закроем (зачем нам зоопарки?), и питомники для бродячих собак построим. И никто никогда не усыпит здорового пса только потому, что его невозможно продать. Слово министра.

Новый год мы встречали вдвоём. Арман лежал у моих ног в купленном по случаю красном свитере, объевшийся куриных крылышек, довольный; я же прыгал с одного российского канала на другой, но везде была попса, следовательно, везде была ПУСТОТА, и я снова увидел пересекающую пустырь крысу, взлетающего удода, мусорный бак. Лисёнок ненависти вгрызся в мой бедный живот, чёрный цветок отчуждения пробил череп, и вот мы с мамой возвращаемся от логопеда, выходим из обледеневшего троллейбуса и – о, чудо! – дед Молоз, Снегулочка. Живые! Я не верю своим глазам, застываю на месте. Снегулочка улыбается и протягивает мне шоколадную конфету. Терпеть не могу шоколад, вообще сладкое, но ем, чёрт возьми, ем! Мама берёт меня за руку, Снегулочка и Дед Молоз исчезают, и – а что ему ещё остаётся? – восторженный кареглазый мальчик превращается в одинокого циника, валится на диван, засыпает, и всю ночь ему снится женщина в голубом, белёсая метелица вальса, золотые огни.

4

СУДЬЯ. Женщина в голубом?
ЭМ. Это старая история. Я бы...
СУДЬЯ. Расскажите.
ЭМ. Да тут и рассказывать-то нечего. Сидели с Серёжей в ресторане "Москва", не помню, что отмечали, – то ли его помолвку, то ли ещё что... Вы, кстати, Серёжу не допрашивали? Его ведь убили в 96-м. Подростки; два обдолбанных придурка с обрезом. Выстрелили в голову, тело бросили в воду (Серёжа в тот день решил порыбачить), покатавшись, бросили и машину. В общем, Серёжу убили, а я даже матери его позвонить не смог, представляете?
СУДЬЯ. Так мы с вами никогда не закончим.
ЭМ. Приговорили одну бутылку Пшеничной, попросили принести другую. Музыка так громко, не перекричать. Я от нечего делать посетителей разглядывать начал. Шумная компания у окна, скучающий тип с оттопыренными ушами прямо за нами, а за столиком в глубине зала – женщина в голубом: лет сорок на вид, лицо без косметики, властное. За тем же столиком томный такой блондин (чуть ли не моего возраста), в шикарном светлом костюме; явный альфонс. Смотрят на меня и улыбаются. ОБА. Ну, и я, значит, улыбаюсь.
– Серёга! – кричу. – Серёга! Сейчас вон та женщина пригласит меня танцевать.
И медленно пройдя меж пьяными... То есть как я думал, так оно и случилось. Вблизи лицо женщины кажется ещё более властным, до сих пор вижу каждую складку на её платье, она...
СУДЬЯ. Почему же вы с ней не пошли?
ЭМ. Оробел. Она ведь мне в матери годилась, понимаете? И потом, что-то странное было в глазах альфонса, в самой этой женщине, в ситуации как таковой.
СУДЬЯ. Но теперь-то вы знаете...
ЭМ. Теперь-то я знаю. ВРАТА.
СУДЬЯ. Поясните.
ЭМ. Врата в альтернативную жизнь. Та женщина была вратами. Большая редкость. Принято считать, что любой пустяк имеет значение (эффект бабочки), но это не так. Люди векторны...
СУДЬЯ. Продолжайте.
ЭМ. Я сослался на плохое самочувствие, на усталость. Что может быть глупее? Женщина вспыхнула, она не привыкла к отказам, резко повернулась ко мне спиной, отошла. Останови я её, и мир бы перевернулся. Мой мир. Вообразите себе Гектора над трупом Ахилла; Ганнибала, берущего Рим...
СУДЬЯ. Вы это всё серьёзно?
ЭМ. Абсолютно.

5

Ненависть это когда ваш желудок становится каменным, голова превращается в колокол, а внутреннее напряжение столь высоко, что кончики пальцев начинают искрить и потрескивать. Январь выдался скверным, временами я просто переставал себя осознавать, ибо – как говорил Каин – НАКАЗАНИЕ МОЁ БОЛЬШЕ, НЕЖЕЛИ СНЕСТИ МОЖНО. Всё вокруг рушилось, не жизнь, а накренившаяся вавилонская башня со сверкающим штопором молнии, вонзённым в верхушку. Вечерние смены у нас на работе отменили (с оскорбительной, надо сказать, внезапностью), и я ощутимо потерял в деньгах; ведь надбавок больше не будет, а налоги наоборот вырастут. Не помня себя от бешенства, я ворвался в кабинет начальника и в течение пятнадцати минут носился по нему стремительными кругами, выкрикивая что-то бессвязное. Начальник, ошеломлённый подобным натиском, обещал подумать (а не указал, как можно было бы ожидать, на дверь). Предложил отдохнуть недельку-другую (отпускных у тебя достаточно). Видимо, я здорово его напугал.
В конце января приехала Таня, в квартире ещё оставалось кое-что из её барахла. Наорал и на неё, конечно. Таня, как выяснилось, сожительствовала теперь с сальным ивритоговорящим хмырём – владельцем мебельного магазина из Петах-Тиквы. Пару лет назад мы приобрели у этого типа спальню, после чего наша лилипутская комнатушка претерпела сокрушительные метаморфозы – широкое супружеское ложе от стены до стены (ложе, на котором мы и любовью-то толком не занимались), а по углам громоздкие – красного дерева – шкафы-душители. Ну, и цена соответствующая, можно себе представить. Заполняя при подобных покупках всякие дурацкие бланки, вы, помимо прочего, и номер телефона оставляете, так что на следующий день абориген уже звонил Тане, моля о свидании. В результате они встретились в ресторане с оригинальным названием «Голубая волна» на тель-авивской набережной, где Таня, не стесняясь в выражениях, объяснила своему ухажёру, что она о нём думает (это раз) и почему он в подмётки мне (мне!) не годится (два). Какого чёрта ты с ним вообще встречалась? – спросил я тогда. – По телефону он не понимал. – Сказав это, Таня презрительно выпятила губы и закурила. Да уж… Ветер судьбы переменчив (извините за штамп). Так или иначе, на Таню я наорал не из ревности – с чего бы мне её ревновать? – случилось то же, что и на работе: вспышка неконтролируемой ярости.
А потом наступило утро 31-го января; чудный, не по сезону солнечный день, тротуар в фиолетовых, красных, оранжевых лепестках, неизменная крыса на пустыре, неторопливые облака в небе. Арман, имитируя стеклодува (использовал он, правда, иное отверстие), выжимал из себя последнюю какашку, я же насвистывал себе под нос какую-то незатейливую мелодию, и тут нам "сделали замечание". Необходимо отметить, что Арман какает во время прогулки в нескольких местах, то есть за нами вечно тянется эдакий сомнительный шлейф из его экскрементов; наберите, кстати, в любом поисковике это слово и обнаружите много чего интересного (изысканные подарки из натуральных экскрементов, например, или новая художественная выставка, посвящённая экскрементам, открылась в Канаде). Увы, проходящий мимо мужчина не исследовал этот занятный предмет с должным тщанием, в противном случае он бы сообразил, что наступил не в собачье говно, а на изысканный сувенир из Китая (Китайцы изготавливают из экскрементов разнообразные сувениры, начиная от закладок для книг и заканчивая статуэтками животных на олимпийскую тематику). Незадачливый сапёр разразился бранью, и – не знаю даже, что на меня нашло, – я вцепился ему в воротник и едва не задушил бедолагу, верите?
Ибо ВОТ, ТЫ ТЕПЕРЬ СГОНЯЕШЬ МЕНЯ С ЛИЦА ЗЕМЛИ, И ОТ ЛИЦА ТВОЕГО Я СКРОЮСЬ, И БУДУ ИЗГНАННИКОМ И СКИТАЛЬЦЕМ НА ЗЕМЛЕ.

Дом Одиноких

Sat, 29 Sep 2007 18:31:58 GMT

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Сегодня этот мерзкий мальчик (а у меня, конечно же, будет мальчик) сучил ножками. Лёгкие такие сейсмические толчки в области живота. Было неприятно, немного даже подташнивало, но я справился. Итак, герой моего романа скоро появится на свет. Такой же моральный урод, как и его папаша. А что делать? Яблочко от яблоньки как говорится – ну, в общем, вы поняли. Подозреваю, что пресловутый роман никогда не будет написан – не помню, чтобы я довёл до конца хоть какое-то из своих начинаний – и всё же забавно вынашивать этого никчемного человечка; за отсутствием других вариантов гомункулус выйдет из папашиной головы, и в то же мгновение испустит дух, но – разве не странно? – это лишь увеличивает его ценность в глазах родителя.
Впрочем, оставим иронию. Мне жаль своего героя, жаль. Папик его – человек маленький, несостоявшийся, матери нет, так что перспективы у парня не очень. Только не рассказывайте мне о равных возможностях, о том, что таланты так или иначе пробиваются, или рассказывайте, но не мне. Увы, колумбийские манзаны, мексиканские деревушки, трущобы больших городов – многие ли выберутся оттуда? Да почти никто! Ох уж эти маленькие люди, все эти незаметные служащие среднего звена, спивающиеся чернорабочие на залитых солнцем (засыпанных снегом) строительных площадках, несуразные акакии акакиевичи в гоголевских шинелях – удобрение всех войн, объект всех насмешек… Ты уже отмечен огненным знаком, сын мой, но это знак Зверя.

2

Девять месяцев – без выходных – я, возвращаясь с работы, гасил в комнате свет, залезал под стол, и просматривал свою жизнь: кадр за кадром. На редкость утомительное занятие, чего говорить, да и крохотная, заваленная книгами холостяцкая комнатушка это вам не место Силы, но особого выбора у меня не было. Что ж… зато теперь, когда я умру, мне не придётся прокручивать эту тоскливую киноленту ещё один раз.
«Быдлология» – философский трактат о видах быдла, описание этих видов, а также их сравнительный анализ – продвигалась вяло. Уже были описаны либеральное, богемное, сентиментальное и условно-ницшеанское быдло, но на трансцендентальном я что-то неожиданно забуксовал...
В начале осени отправил подборку своих стихов в «Знамя». Почему в «Знамя»? Ну, просто увидел в Живом Журнале электронный адрес тамошнего редактора – вот и отправил. Безрезультатно.
Зимой пришлось много работать, не успевали с проектом, засиживался допоздна.
Что ещё? Да ничего, пожалуй. Так ведь оно и бывает, так и проходит жизнь большинства – между работой и домом, оплатой счетов и корпоративной вечеринкой – всё известно заранее, всё переносимо, мой мальчик, верь мне.

3

Лето. Озерки. Ты ещё совсем щенок – от горшка два вершка (буквально). Сирень просто переваливается через заборы, цветы покрыты росой, компактные дачные домики – зелёные, синие, любые; чух-чух-чух – детская железная дорога, вагоны расписаны забавными такими зверюшками, маленькие твердые волшебные билеты, а у толстой тётеньки на платформе можно купить здоровущего красного петушка на палочке. Собаки разговаривают? Взрослые плачут? Трава думает?

Первый звонок. Чёрно-белая фотография: крохотный человечек в мышином костюмчике, подбородок задран (иначе ничего не увидишь), пышный букет гладиолусов в правой руке, портфель в левой; по бокам какие-то громилы – да не громилы, конечно, а твои одноклассники. Обрати всё же внимание, насколько ты выделяешься на их фоне. Какая-то необъяснимая внутренняя сила в тебе, они ещё почувствуют эту силу, можешь не сомневаться.

Ты – популярная личность, без вопросов. Учительница литературы называет твои сочинения блестящими: «у меня даже десятиклассники так не пишут». Торжественно зачитывает их в начале урока. Вчера тебе передали записку от неизвестной поклонницы: «Миша, я тебя ….. ч.т.д. Девочка из шестого Б класса». И она не одна такая. Плюс ко всему, ты ещё капитан команды по самбо, а многие ребята из школы занимаются там вместе с тобой.
Все теперь маются какой-то дурью (да и ты тоже) – заполняют смешные «дневники» с не менее смешными вопросами:
– С кем бы из девочек ты хотел дружить? Назови трёх. А из мальчиков? Какой актёр тебе нравится? – Ну, и так далее. Всякая такая чепуха.
У некоторых сверстниц уже явно обозначились груди. Кое-кто из ребят покуривает за углом школы, не без вызова озираясь.
Мечты: стать чемпионом мира по самбо, расхаживать невидимкой по женской бане, лежать на широком родительском диване, крепко прижимая к себе Юлю Шарову (по возможности – голую).

Чёртовы воспоминания! Никогда больше к этому не возвращайся. Никогда.

4

Михаэль в переводе с иврита значит «подобный Богу» («тот, кто как Бог», если уж быть совсем точным). Гематрия – сто один. Нет, вы только представьте это число. 101. Две монады и бездна бездн между ними. Бог всматривается в эту бездну и становится человеком, человек погружается в это Ничто и превращается в Бога. Красиво. Впрочем, реально лишь то, что в центре. Я о Пустоте. «О, сколько их шагнуло в эту бездну…» – начинает Цветаева. «В ней как в Аду, но более херово», – вторит Бродский.

Со стороны может показаться, что я всецело сконцентрирован на себе. Так оно и есть.

5

Собственно, на этом месте что-то должно случиться. Допустим, мой герой выходит из дома и спотыкается о чей-то обезображенный труп. Рядом с трупом некая старинная книга – что-то вроде гримуара: мой герой не слишком разбирается в оккультизме, но по ходу действия будет инициирован самим Алистером Кроули. Правда, Алистер Кроули уже умер, но кому и когда это мешало? За гримуаром, конечно же, охотятся какие-то спятившие баптисты, два отмороженных некроманта и ЦРУ. Эм – оказывается, моего героя зовут Эм – ничего этого ещё не знает, но скоро узнает. Пока же он слышит рёв сирен, прихватывает гримуар и сматывается. Грязная улица, мутный дождь. Эм вваливается в кафе, что-то такое пьёт, от нечего делать переглядывается с какой-то рыжеволосой шлюшкой. Мысль о том, что это любовь всей его жизни, приходит внезапно...
Проблема номер один: я вам не массовик-затейник.
Проблема номер два: всё, что должно было случиться, уже случилось. По крайней мере – со мной.
Сажусь на диван, закуриваю. В дверном проёме мнётся Арман. Глаза большие, ласковые. Я знаю этот взгляд. Сейчас накакает… Считается, что кокеры не самые умные собаки. Это ещё мягко сказано. Одно из последних мест в собачьей иерархии во всём, что касается сообразительности, но бестолковость Армана превосходит все ожидания. Настоящий король глупости – вот что такое Арман. Впрочем, не исключено, что это он просто прикидывается. Так или иначе, Арману необходимо вдохновение, чтобы покакать. «Я свободный художник», – как бы говорят эти ласковые глаза. Вдохновение посещает собаку часто, но беспорядочно: дома, на лестнице, где угодно. Творческая личность, ничего не поделаешь.
Достаю из пачки ещё одну сигарету, поднимаюсь, открываю окно.
Грязная улица, мутный дождь.
И никаких тебе гримуаров.

6

Идея старения и смерти невыносима для человека; но в наших культурах она получает всё большее распространение, не оставляя места ни для чего другого. И у людей мало-помалу возникает уверенность в том, что мир неуклонно съёживается. Угасает даже желание, остаются лишь горечь, зависть, страх. Но главное – горечь, неизбывная безмерная горечь. Ни одна эпоха, ни одна цивилизация не создавала людей, в душе которых было бы столько горечи.
Мишель Уэльбек «Расширение пространства борьбы».

Рафаэль – ходячее опровержение этих слов. Рафаэль – плюшевый медвежонок, ставший жертвой акселерации; у Бога миллионы таких медвежат, они разбросаны по Его одинокой жёсткой постели, Он спит с ними, прижимая к груди самых любимых. Рафаэль: 38, 189, 102. Рафаэль невероятно, безнадёжно болтлив. Он продаёт вас как бы между прочим, сам того не замечая. Трое детей, хороший оклад. Что касается внешности, красивым Рафаэля не назовёшь даже с натяжкой, но и уродливым тоже. Заурядное, невыразительное лицо, бледная кожа, веснушки. Я знаю его 12 лет. Мы работаем вместе.
Вот он приближается, ставит поднос на липкий столик, садится напротив. Только не это! Принимаю вид человека всецело сосредоточенного на процессе еды. Рафаэль заглядывает мне в лицо, что-то такое соображает; две-три минуты проходят в молчании, но стоит мне полезть в карман за сигаретами, как наш медвежонок делает стойку.
– Ты слишком много куришь.
– Угу.
Рафаэль начинает распространяться о болезнях сердца – он видел на днях передачу на эту тему и, судя по всему, впечатлился.
– Послушай, – говорю я, выдыхая дым в его бесцветную физиономию, – я не собираюсь жить до глубокой старости. Мне всё равно. Я об этом не думаю.
– Ну и напрасно. Мой старик, знаешь, как отрывается? А ему уже 73.
«Отрываться» в понимании Рафаэля – значит, трахаться.
Мой старик ведёт осмысленное существование – он трахается.
Вот так. И я, Рафаэль, дожив до этого возраста, буду трахаться, член – это святое, иные способы самоутверждения мне недоступны, разве что деньги, но деньги у меня есть, я знаю как будет.
Представляю его дряхлым, в морщинах, пигментных пятнах, с виагрой в зубах. Представляю как его душа превращается в плюшевого медвежонка, возносится, опускается на ладонь Бога. Бог любит таких людишек, иначе Он наполнил бы их сердца той неизбывной безмерной горечью, о которой говорит Уэльбек.

7

В принципе Рафаэля можно понять. Слишком велик соблазн. Вот тебе кормушка, вот самка. Чипы и чипсы. Крысиный рай.
Я иду на негнущихся лапах. Шерсть вздыблена. Какие мерзкие запахи! Какие зловещие тени! Я не хочу двигаться дальше, но это сильнее меня. Длинные непонятные существа в белом склоняются надо мной. Называют меня Одиноким Искателем.

Ещё одно лето. Тракай. Не озеро, а какое-то Саргассово море. Входишь в воду и тысячи зелёных и бурых щупалец устремляются тебе навстречу. Огненно-рыжие белки в орешнике, гадюки в брусничном лесу, в болотистых низинах рыхлые подберёзовики в белых шляпах, а там, где посуше – боровики. Солнце. Дождь. Солнце. Застывший олень на лужайке. Муравьиные купола.
И все эти тягучие зелёные месяцы – Таня.

открой глаза и забудь

хватит
хватит
хватит

8

«Тоскливая кинолента» говорил я о своей жизни, но было в ней и другое. Эти вспышки, эти цветные пятна… Видите ли, просмотр не освобождает от воспоминаний, всего лишь позволяет надеяться, что в момент смерти ты будешь затянут в спасительное молчание, в материнскую Тьму.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В первых числах апреля неожиданно пришёл положительный ответ из «Знамени». Оказывается, они уже пытались со мной связаться. О как! И у меня бывают хорошие новости. Я поднял голову, расправил плечи. Открыл собственную страницу в ЖЖ. Теперь я подолгу торчал в Интернете, общаясь с поэтами и комментируя чужие стихи. Отправил подборки ещё в несколько журналов (3 точных попадания и 1 отказ), – осознал, что могу публиковаться. И потерял к этому интерес.

Это накапливается в вас исподволь. Это больно. Сначала вы, конечно, ничего не замечаете; не чувствуете, что с вами что-то не так. Коллекционируете значки или марки, шатаетесь с друзьями по улицам, влюбляетесь, ненавидите. Всё как у всех и вы вовсе не кажетесь чудаком. Деревья облетают, чернеют в розоватом снегу, обволакиваются зелёными клейкими облаками. Родители привозят вам из Восточной Германии настоящие джинсы. Вороний собор в парке – тысячи кричащих птиц поднимаются в воздух, закручиваются в какую-то немыслимую трепещущую спираль. Может быть, это знак. Таня ложится на спину и раздвигает ноги. В пивном баре «Висла» достаточно фраеров, чтобы не раскошеливаться самому. Мандельштам завораживает.

И вот оно взрывается там, внутри. И остаётся лишь горечь. Неизбывная безмерная горечь.

2

Провожали Марину. По этому поводу выехали в лес, на пикник. В среду Марина будет уже в Сиднее. Жаль. С Мариной я чувствовал себя комфортно. Она – живая. Я был какой-то рассеянный, сел на безобидный с виду пенёк и весь перемазался в смоле (шорты придётся выбросить), хотел спросить: «Где термос?», а спросил: «Где пенис?» (Оговорка, что называется по Фрейду, но всё, связанное с психоанализом, вызывает у меня тошноту.)
Поели. Выпили.
Расходясь, выражали желание встречаться почаще. Погрузились в машины, зная, что ничего не изменится. И поехали по домам.
Задумался на обратном пути, даже не заметил, что еле тащусь. Водитель рено, обходящего меня слева, яростно просигналил. Кажется, марокканец. Пальцы правой руки сжаты в кулак, выставлен только средний; рот открыт. Спасибо, сурдоперевода не надо.
Увеличив скорость, поравнялся с грузовиком, перевозящем индеек. Птицы покачивались в своих клетках мерно и скорбно.
Припарковался я ровно в шесть. Посмотрел на играющих во дворе детей. Неприятные. Войдя в дом, пообнимался с Арманом, выкурил две сигареты подряд и подключился к Интернету. В электронном ящике высветилось письмо следующего содержания:

Давно не виделись, Агата.
До встречи, Татьяна.

Такое ощущение, что я сплю.

Вы заскучали, я знаю. Что ж. Сам-то я уже давно заскучал. Тем не менее, эти беспорядочные записки и есть я. Я всего лишь это.

3

Такой же день, как и все остальные. Я не о вчерашнем, а о том мартовском дне 2004-го. Дождь перестал. Надо было позавтракать, выгулять Армана и отправиться на работу. (Накануне я вернулся из Праги – любимый город, но поездка совершенно меня опустошила. Вдаваться в подробности этой поездки я не хочу.) Асфальт после дождя звенел, пели птицы (они, кстати, всегда поют, просто мы разучились слышать), по прилегающему к детскому саду пустырю деловито семенила здоровенная крыса; казалось, она ничего не боится – ни людей, ни кошек, ни – тем более – Армана . Впрочем, Армана вообще никто не боится.
Вот тут, в эту самую секунду, всё ещё глядя на крысу, я почувствовал резкую, нестерпимую боль в животе. Голова закружилась. Мне пришлось прислониться к фонарному столбу, чтобы не упасть. А потом пришла Пустота. Что-то невероятное, я даже забыл о боли. Я видел себя, Армана, проходящих мимо людей, взлетающего удода, мусорный бак с той несокрушимой ясностью, какой не знал до этого никогда. Я видел, что всё это лишь декорации, убрав которые, вы неминуемо проваливаетесь в Пустоту, в буддийскую шунью, но моя Пустота была круче пустоты мадхьямиков, в Ней не было ничего «позитивного» – даже и не подкладка мира, этот мир существовал без подкладки.
«…и если я подниму голову и увижу пролетающего надо мной ангела, я немедленно закрою глаза. Закрою глаза и буду твердить, что это галлюцинация, твердить до тех пор, пока сам себе не поверю». Так говорил Рафаэль. Рафаэль – плюшевый медвежонок, но иногда он выдавливает из себя что-то осмысленное. Рафаэль – атеист, так его воспитали, ему не нужны неприятности.
К сожалению, я не Рафаэль. С того самого мартовского утра я только и делаю, что пестую свою пустоту, прижимаю к животу свою ненависть, чувствуя как она прогрызает меня насквозь (спартанский мальчик, спрятавший под плащом лисёнка), наблюдаю за нарастающим во мне отчуждением.
I tend the garden. I just tend the garden.

Через некоторое время я заметил, что ничего не хочу. Я смотрел на женщин – мясо, столько мяса! – и во мне не возникало желания. Эрекции по утрам не было… Потом всё вернулось на круги своя. Я переспал с Таней (любовью мы теперь занимались редко, в лучшем случае – раз в месяц), и мой удалец проявил себя вполне достойно, на твёрдую, скажем так, четвёрку. Май прошёл спокойно, я было подумал, что спасся, но в начале июня это обрушилось на меня снова. Испугавшись уже не на шутку, я решил «провериться» у блядей. Легко сказать! Я ехал по промышленной зоне Рамат-Гана, и все эти обколотые шлюхи походили на изваяния смерти, настолько они были страшны. Наконец я остановил свой выбор на какой-то русской – не Бог весть что, но выглядела она посимпатичнее остальных; большая грудь и очень порочное (по-своему даже выразительное) лицо. Завернул в ближайшую подворотню, прижался к неосвещённой стене и выключил двигатель. Было жарко и как-то неловко. Женщина немедленно приступила к работе. Правильно, время – деньги. У меня не вставало. Тем не менее, ей удалось довести меня до оргазма. Я вздрогнул, убрал руку с её груди и застонал.
– Ну как? – спросила эта блядина. И добавила уже утвердительно. – Судя по реакции, хорошо.
Да какое такое «хорошо», если у меня даже не встало!

Все последующие дни я наблюдал за собственным членом. Фиксировал каждую мелочь, отмечал тончайшие нюансы, анализировал. Как выяснилось, настоящих проблем с эрекцией у меня нет (ситуация стабилизировалась), несознательный раб поднимался теперь по утрам вместе с хозяином, да и вообще стоял, когда бы я ни проснулся; просто он как бы зажил своей жизнью, а я, соответственно, своей. И всё это время железные зубы ненависти рвали мне внутренности, а в полом и гулком черепе распускался чёрный цветок отчуждения. В итоге я сделал единственное, что мне ещё оставалось – записался на приём к сексопатологу. Таня ехать не захотела. Я устала от твоих проблем. Ну и чёрт с тобой, если ты такая усталая.
Сексопатологом оказалась привлекательная женщина, лет сорока пяти, с таитянским (в смысле, рабочим) ртом. По-моему, мы друг другу понравились; я даже подумал, что с ней мне было бы хорошо (вы понимаете, о чём я), но не заигрывать же с врачом. Тётенька умела слушать и никакого стеснения я не ощущал, говорил свободно.
– Это не по моей части, – сказала она на прощание. – Это у вас тоска такая. Да и ваши отношения с женой оставляют желать лучшего. Но главное – это тоска.
Я вышел на улицу и направился к автомобильной стоянке. Какой-то хлипкий, дошкольного возраста, мальчик (почему без мамы?) посмотрел мне в глаза и шарахнулся в сторону. Не знаю уж, что он там увидел.

4

В депрессию я впадать не стал. Да и с чего бы мне, спрашивается, впадать в депрессию? Тоска это одно, а депрессия что-то совсем другое. Всё-таки я, пусть и херовый, но воин. Да, я бултыхался в дерьме, но копья из рук не выпускал. Я ждал.

Представьте себе киллера-ниндзя, карлика метрового роста, проникшего в замок врага и затаившегося в выгребной яме. Я и есть этот карлик. Рано или поздно Мир присядет на корточки, и я всажу копьё Ему в анус. На крик Мира сбегутся демиурги-охранники, и мне придётся дышать через трубочку, погрузившись в дерьмо уже с головой. Эдакий водолаз со странностями. А когда всё уляжется и демиурги займутся сотворением новых миров, я выберусь (наконец!) наружу и пойду принимать ванну.

Так я думал тем летом. (Так я думаю и сейчас.) Я слушал музыку Паркера и успокаивался, смотрел в зеркало и заставлял себя улыбнуться. Я ждал.

5

April in Paris. Как я люблю эту вещь, если б ты только знал! Чарли! Преследователь, как называл тебя Кортасар. Я тоже Преследователь. Чувствуешь ли ты мою боль, моё неизбывное одиночество?
April in Paris. Я зажёг сигарету, откинулся в кресле, а музыка всё звучит и звучит. Так и не побывал в Париже – он теперь наполовину исламский, Чарли.
Пепел падает на ковёр. Лень подниматься. В голове – финальная сцена из одного французского фильма (старого). Цвета: золотой, коричневый. Герой чиркает спичкой (ладони его сложены ковшиком – иначе спичка погаснет), опускает голову и не замечает стремительно приближающегося крепыша. Вот убийца подходит вплотную, стискивает мужчине запястья и в раскрывшийся от удивления рот жертвы влетает пуля из револьвера киллера номер два. Стайка голубей поднимается в воздух – это последний аккорд. Красиво, правда?
Тьма за окном, настроение так себе, и всё же я полон решимости стоять до конца. Мы ещё повоюем, дружище.
They Can’t Take That Away From Me.